Россия, будучи частью международных климатических соглашений, постепенно внедряет механизмы, разработанные в других экономических условиях. При этом структура отечественной экономики и ее энергетический баланс существенно отличаются от европейских. Насколько оправдано применение этих подходов в российских реалиях, АБН24 рассказал эксперт Фонда национальной энергетической безопасности Игорь Юшков.
Фото: wirestock © freepik.com
Большинство российских промышленных предприятий сегодня сталкиваются с нарастающим давлением углеродного регулирования и оказываются в центре глобальной климатической повестки, которая формировалась прежде всего за пределами России. Представители ведущих заводов прямо заявляют о неготовности к ужесточению правил, особенно в части введения так называемой «платы за углерод», поскольку подобные меры несут для них прямые издержки и стратегическую неопределенность. Аналитики Российского союза промышленников и предпринимателей подчеркивают, что внедрение таких механизмов способно негативно сказаться на инвестиционной активности в промышленности и, шире, на экономике страны в целом.
«Сама идея платы за углерод во многом является заимствованной – она пришла из Европы, где в рамках климатической политики была поставлена задача сокращения выбросов парниковых газов и снижения их воздействия на окружающую среду. Однако по мере развития этой повестки стало очевидно, что у нее есть не только экологическое, но и выраженное политико-экономическое измерение. Если раньше европейские страны декларировали приоритет «спасения планеты», то сегодня все чаще признается, что подобные меры одновременно служили инструментом повышения конкурентоспособности возобновляемой энергетики. Логика здесь проста: при сжигании нефти, газа и угля образуются парниковые газы, тогда как солнечная и ветровая генерация таких выбросов не создает. Но при этом возобновляемая энергетика объективно дороже, и для выравнивания условий была введена система, при которой традиционная энергетика искусственно удорожается через дополнительные платежи за выбросы», — пояснил спикер.
Таким образом, механизм «платы за углерод» фактически стал способом перераспределения издержек: производители, использующие углеводороды, обязаны платить за выбросы, что увеличивает себестоимость их продукции, тогда как производители «зеленой» энергии от таких платежей освобождены. Более того, ответственность распространяется не только на производителей топлива, но и на конечных потребителей энергии – например, на предприятия, использующие электроэнергию, выработанную на угольных или газовых электростанциях. В результате формируется целая цепочка удорожания, которая в конечном итоге перекладывается на потребителя.
«Для европейских стран такая модель выглядит внутренне логичной: собственные запасы ископаемых ресурсов истощаются, зависимость от импорта остается высокой, а развитие возобновляемых источников позволяет укрепить энергетическую независимость. При этом климатическая риторика использовалась и как инструмент внешнего давления – другие страны фактически побуждали следовать тем же принципам под лозунгами глобальной ответственности за климат», — добавил эксперт Финансового университета.
Россия, присоединившись к международным климатическим соглашениям, включая Киотский протокол и Парижское соглашение, взяла на себя обязательства по разработке национальных программ сокращения выбросов. В результате соответствующие механизмы начали внедряться и внутри страны, во многом по инерции глобальной повестки. Однако в российских условиях подобные меры воспринимаются значительной частью промышленного сообщества как потенциально вредные: возникает вопрос не только о целесообразности самих платежей, но и о том, кому именно они должны уплачиваться и на какие цели направляться.
«Экономическая логика при этом остается неизменной: любые дополнительные издержки производителей неизбежно закладываются в цену продукции. Это касается всех отраслей – от металлургии до строительства. Если, к примеру, дорожает производство металла, то это влияет на стоимость арматуры, затем – на себестоимость строительства, а в конечном итоге – на цену жилья для конечного покупателя. Таким образом, углеродные платежи трансформируются в дополнительную финансовую нагрузку на всю экономическую цепочку и на потребителей. Особое место в этой системе занимает так называемый углеродный пограничный механизм – по сути, форма углеродного налога на импорт. Его суть заключается в том, что при поставке товаров в Европу необходимо учитывать их «углеродный след», то есть объем выбросов, связанных с их производством», — подчеркнул Юшков.
Если, например, продукция была изготовлена с использованием энергии угольной генерации, ей будет приписан более высокий углеродный след, а значит – и более высокий платеж при пересечении границы. Это создает дополнительное конкурентное преимущество для европейских производителей, поскольку их продукция оказывается относительно дешевле за счет отсутствия такого сбора внутри ЕС.
«В результате складывается ситуация, при которой климатическая политика становится не только инструментом экологического регулирования, но и элементом экономической конкуренции и протекционизма. Более дешевая энергия из традиционных источников, являвшаяся конкурентным преимуществом для многих стран, фактически нивелируется через введение углеродных платежей. Тем самым меняется структура глобальной конкуренции: страны, не внедрившие подобные механизмы, сталкиваются с искусственным удорожанием своего экспорта», — заключил эксперт.
На этом фоне в российском экспертном и промышленном сообществе все чаще звучат призывы к проведению комплексного аудита последствий участия в подобных инициативах. Возникает вопрос о том, насколько текущая модель углеродного регулирования соответствует национальным экономическим интересам и не требует ли она пересмотра с учетом изменившихся глобальных условий и приоритетов развития.
